Пока стекала вода, смывая пену с покрасневших от щетки рук, я задавал Анне Николаевне незначительные вопросы, вроде того, давно ли привезли роженицу, откуда она… Рука Пелагеи Ивановны откинула одеяло, и я,
присев на край кровати, тихонько касаясь, стал ощупывать вздувшийся живот. Женщина стонала, вытягивалась, впивалась пальцами, комкала простыню.
Несколько раз я выходил в сени смотреть на хозяина: среди раскисшего двора на припеке солнца Егор поставил вверх дном старый гнилой ларь, похожий на гроб; хозяин, без шапки, садился посреди ларя, поднос закусок ставили справа от него, графин — слева. Хозяйка осторожно
присаживалась на край ларя, Егор стоял за спиною хозяина, поддерживая его под мышки и подпирая в поясницу коленями, а он, запрокинув назад все свое тело, долго смотрел в бледное, вымороженное небо.
Неточные совпадения
К концу обеда Федор Михеич начал было «славить» хозяев и гостя, но Радилов взглянул
на меня и попросил его замолчать; старик провел рукой по губам, заморгал глазами, поклонился и
присел опять, но уже
на самый
край стула.
Я принялся было усердно есть какое-то блюдо, которого я никогда прежде не ел, как вдруг
на возвышении показались две девицы в прекрасных белых платьях, с голыми руками и шеей, все в завитых локонах; держа в руках какие-то листы бумаги, они подошли к самому
краю возвышения, низко
присели (я отвечал им поклоном) и принялись петь.
Майор
присел на стул перед кроватью, около столика, безотчетно поправил отвернувшийся
край простыни, подпер руками голову и без думы, без мысли, с одною только болью в сердце, стал глядеть все
на те же былые подушки да
на тот же портрет, смотревший
на него со стены добрыми, безмятежными глазами. Так застали его первые лучи солнца. Он спал теперь сном глухим и тяжелым.
Это произвело
на Иосафа Платоновича особенное, как бы магнетическое, действие, под влиянием которого он, припав устами к другой руке Глафиры,
присел на пол и положил голову
на край дивана.
Но, к счастию для него и для нас, этого несчастйя не случилось, благодаря бдительности и немецкой аккуратности кондуктора, который не ограничился тем, что изловив Висленева
на краю пропасти, он неотступно усадил его
на место и, ввиду его необъяснимого волнения,
присел возле него сам, чтобы не допустить его возобновить свою попытку броситься под вагон.
В углу около изразцовой печи отворилась маленькая дверь, в комнату высунулась тёмная рука, дрожа, она нащупала
край лежанки, вцепилась в него, и,
приседая, бесшумно выплыл Хряпов, похожий
на нетопыря, в сером халате с чёрными кистями. Приставив одну руку щитком ко лбу, другою торопливо цапаясь за углы шкафов и спинки стульев, вытянув жилистую шею, открыв чёрный рот и сверкая клыками, он, качаясь, двигался по комнате и говорил неизменившимся ехидно-сладким, холодным говорком...
Борноволоков подвинулся, а Термосесов
присел к нему
на край кровати и, обняв его рукой, начал потихоньку речь...
—
Присядьте, — сказала она ему и указала
на край постели.
Адвокат
присел опять
на край постели.
Кузьмичев
присел на корточки
на край кожуха, свесив голову, и полушепотом пустил...
На краю вала,
на самом высоком изгибе, с чудным видом
на нижнее прибрежье Волги, Теркин
присел на траве и долго любовался далью. Мысли его ушли в глубокую старину этого когда-то дикого дремучего
края… Отец и про древнюю старину не раз ему рассказывал. Бывало, когда Вася вернется
на вакации и выложит свои книги, Иван Прокофьич возьмет учебник русской истории, поэкзаменует его маленько, а потом скажет...
Девушка с двумя по-детски спутанными косичками, с помертвевшим от страха лицом, выходит
на край сцены,
приседает, точно окунается куда-то, и дрожащим неприятно-визгливым голосом начинает выкрикивать монолог Марии из пушкинской «Полтавы», дико вращая глазами и делая отчаянные жесты.
Там, услыхав девичьи голоса
на огороде, он пробрался осторожно к задней стене, нашёл в ней щель и стал смотреть: девки собрались в тени, под сосной; тонкая, худощавая Наталья уже лежала
на земле, вверх лицом, заложив руки за голову, Христина чистила зубы былинкой,
присев на стол и болтая голою ногой, а Сорокина, сидя
на земле, опираясь затылком о
край стола, вынула левую грудь и, сморщив лицо, разглядывала тёмные пятна
на ней.
Все почти знали, что я нуждался, но были уверены, что это происходит от собственного моего упрямства, что мне стоит только
присесть да написать небольшую вещь, чтобы получить большие деньги; а я не в силах был произвести ни одной строки, и когда, послушавшись совета одного неразумного человека, вздумал было заставить себя насильно написать кое-какие статейки для журнала, это было мне в такой степени трудно, что ныла моя голова, болели все чувства, я марал и раздирал страницы, и после двух, трех месяцев таковой пытки так расстроил здоровье, которое и без того было плохо, что слег в постель, а присоединившиеся к тому недуги нервические и, наконец, недуги от неуменья изъяснить никому в свете своего положения до того меня изнурили, что был я уже
на краю гроба.